Я Мэри. И я точно знаю что…
Слова переживают реинкарнации.
А мы. Мы бы могли родиться скелетом дубового листа. Могли бы песчинкой на берегах Индии. Можно родиться даже полынью у обочины душной дороги. Это было бы здорово. Мы можем родиться, кем угодно, но реинкарнация – никогда. А слова переживают реинкарнации.

Когда кошке к хвосту привязали консервные банки, когда чей-то кофе остался забытым в спешке на подоконнике, когда бабушке в переходе дали помятую бумажку с тремя нулями, когда птица упала с ветки лапами к небу, когда ты притащила с собой стопку книг… слово реинкарнировалось.
И стало простым. Я пишу с шести лет, чтобы будить.

Слово горит

Записки на немецком,
деревянные паровозики, строй
оловянных солдат. Сквозь тюль свет поднимает пыль.
На моём детском
языке жжётся слово. На самом кончике
спекшимся оловом гремит. Как будто совы дружно
ухают за губами, как будто чернильный лес
шумит. На моём языке топчется слово. Мечется.
Колет глотку как спирт.

Видишь, милая детка, в твоей комнате осыпаются
стены, крошатся окна: бегут ветками
трещин, потолок горит. Слово хватает тебя
за бронхи, карабкается прямо к губам, а рот
не помнит его. Рот молчит.
В шкатулке маминой
спит на булавке камея. И я бы хотела уметь говорить
о ней
так сладко, как утром скребется в
двери тень, я бы сказала о ней так громко, как
в аду кричат, как при пожаре. Я бы сказала
о ней четко и ровно, как в январе уходит день, но у меня в руке
кукла, волосы – в бант, манная каша на воротничке.
Я бы сказала, но не умею…

Зарубки на стенах,
деревянный паровозик, строй
поредевший солдат. Сквозь пробоину в окне свет поднимает пепел.
На моём детском
языке жжётся слово. На самом кончике
спекшимся оловом гремит. Как будто летучие мыши испуганно
мечутся за губами, как будто едкая кислота
шипит. На моём языке топчется слово. Мечется.
Колет глотку как спирт…

Гетто

Спи.
Смотри из окна поезда на огни гетто. Ты на земле ли, в кулаке ли сжата,
смотри, как дрожит в граненом стакане пленка льда на чае, слушай
как стекло ударяется о подстаканник. Пусть тебе сниться, что ты на войне и грязные дети
бегут за тобой по улице, босыми пятками по первым весенним, и смеются. Из патифонов тянет
старое хриплым. Занавески нестираны, но дыры
на них залатаны
каждая
разным куском ткани. Тебе сварят инжир в молоке и усадят на табурет перед скатертью
желтой от крахмала. Праздничной. Я так люблю твои натянутые жилы, когда ты улыбаешься,
твои посеревшие от табака зубы и загорелую, смешанную с грязью кожу. Твои волосы
пахнут паленой бумагой
и смолой. А была белой. И даже, может, пахла чем-то миндаль или дыня.
Спи. Я прижмусь к стене потуже. И напрягу спину.
Здравствуй, макет нашего гетто. Мы видели маки и море, дышали: соль и пионы, мы
убивали зиму.
Пока вы читали про лето.

Салли учится спать

Грустная Салли не смотрит сериалы,
читает книги, много сидит в кухне,
спит с деканом филфака,
много думает, курит,
иногда дует,
не красит ногти лаком принципиально.
Она похожа на последнюю ягоду боярышника
в самом заиндевевшем декабре,
которой бы самой оторваться от ветки,
но она ее держит
так по-честному собственнечески,
так не по-детски крепко.
И она уже не растет вширь,
не наливается красным,
а ссыхается как-то внутрь -
в себя саму. И знаешь что, так не исчезают,
не угасают, так закутываются в плед,
когда пятки холодные, и пытаются вспомнить,
как не быть чужим себе самому, но для этого,
мой друг,
нужно сжаться до размеров пылинки, обезвожиться,
забыть чье-то там имя,
ну, того самого человека, которого ты что-то там...
любишь. Или хотя бы когда-то любила.
И как минимум закрыть покрывалом канареек и сам источник
света, на который слетаются сотни крыльев:
от птиц до мотыльков, потому что они помнят, как пахнут
травы по ночам, а нам вовсе не нужно знать эти мелочи.
Так что ссыхайся внутрь себя, сжимайся, скручивайся стеблем пшеничным
и смотри сны, которые показывают только не по заказу.
На небе вылупились звезды, я раскинула для тебя ровную реку точно среди полян
земляничных. Заставила глухо шептать сов, спи, моя Салли, смотри в себя,
детка,
не нервничай,
смотри, сколько мы пропустили, пока так старались расти
вширь, пока так старались наливаться красным, пока у нас плелись
в сети жилы, пока мы притворялись, что жили,
смотри, сколько мы с тобой пропустили
самых ядерных снов...